Не вмешивайся в то, что тебя не касается.
— Мам, если Настя позвонит и спросит, скажи, что я у тебя. — Почему так? Что случилось? — Да ничего особенного… просто свои дела.
Татьяна замерла. Пальцы невольно сжали край скатерти: смысл слов ещё не доходил до неё, а сердце уже сжалось от тревожного предчувствия.
Дима никогда прежде не просил её прикрывать его. Разве что в школьные годы, когда пытался прогулять уроки — и даже тогда это почти не получалось.
— Какие такие дела, о которых Насте знать не стоит? — осторожно спросила Татьяна.
— Сынок, ты просишь меня солгать и при этом молчишь. Это нехорошо.
Дима раздражённо фыркнул. Он терпеть не мог нравоучений.
— Мам, хватит. Я сам разберусь. Спасибо.
— Подожди-ка, — нахмурилась Татьяна. — У тебя что, появилась кто-то на стороне?
— Мам! Я уже взрослый. Не лезь в мою личную жизнь, — огрызнулся Дима.
Сердце Татьяны сжалось. Он не сказал «нет», не пошутил, не придумал оправдания.
— Дима… — голос её стал твёрже. — Если начал говорить, доводи до конца.
— Ладно, допустим, есть другая. И что с того? Я же сказал — разберусь сам. Не вмешивайся.
Татьяна прижала ладонь к груди, и взгляд потемнел. — Разбирайся тогда сам, — резко сказала она. — Но нет, втянул меня в это. Ты сделал меня соучастницей!
— Мам, соучастницей чего? У нас даже детей нет. Никто никому ничего не должен.
Я просто хочу понять свои чувства, — нервно ответил Дима.
— Как это «не должен»? А клятвы в ЗАГСе? — Татьяна широко раскрыла глаза: для неё это было важно.
— Да ладно, это всего лишь формальность. Все так делают. Ничего особенного.
— Тогда зачем ты вёл девушку под венец, если для тебя это «ничего особенного» и ты сам ещё не разобрался в себе?!
— Просто принято. Хотел порадовать. Всё, хватит, не раздувай. Позвоню позже.
Раздались гудки.
Татьяна опустила телефон и осталась стоять, уставившись в стену. Казалось, её предали.
Сын, которого она знала — тот самый мальчик, что когда-то рисовал открытки «любимой мамочке», — теперь так легко разбивал её сердце.
В памяти всплыла Настя — лёгкая, весёлая, всегда с улыбкой. Она часто привозила что-то вкусное: то запечённую курицу, то пирог.
Спрашивала, не нужна ли помощь. Учила Татьяну пользоваться телефоном, а однажды даже целый день провела, спасая её от мошенников.
Настя нравилась Татьяне. Она была домашней, всегда говорила, что семья важнее всего.
Не называла Татьяну мамой, не делилась сокровенным, но между ними возникла тёплая связь.
После свадьбы Дима стал звонить чаще, интересоваться делами матери, рассказывать о работе — раньше такого не было.
Татьяна понимала: это заслуга Насти. Она умела сближать людей.
А теперь сын просил её солгать человеку, который искренне любил и заботился о нём.
В памяти возникла подруга Люба. Три года назад она рыдала на плече Татьяны:
— Тань, представляешь… Я рассказала ей правду.
Жалко было девчонку, я бы сама не хотела жить во лжи. Думала, пусть лучше от меня узнает…
Но невестка набросилась на неё: «Ты не отпускаешь сына, хочешь нас развести». А Люба уверяла: «Я из лучших побуждений…»
Даже когда правда была ясна, отношения не восстановились.
Девушка считала, что мать всегда будет на стороне сына, а сын назвал её предательницей.
Так Люба осталась одна, со своей правдой, никому не нужной.
Татьяна не хотела повторить эту судьбу, поэтому молчала.
Три месяца носила тайну, как тяжёлый камень: никто не видел, но тяжесть была ощутимой.
Дима звонил лишь в последние недели, раньше держался в стороне, боясь неприятного разговора.
— Мам, я же сказал: не лезь не в своё дело! — отмахнулся он.
Это не было похоже на раскаяние.
А Настя продолжала заботиться о Татьяне: возила в больницу, интересовалась здоровьем, привозила продукты.
Каждый такой момент был словно игла в сердце свёкрови. Молчать становилось невыносимо.
Однажды Настя пришла на чай и заговорила:
— Татьяна Ивановна, я вот думаю… Может, нам с Димой пора завести ребёнка?
Мы живём вместе уже давно, всё устоялось. Вы же поможете, если что?
Татьяна чуть не уронила чашку. Дрожь сжала грудь. Что будет с Настей и внуком, если Дима уйдёт?
Видеть её плачущей с ребёнком на руках… Она не переживёт.
Она поставила чашку и крепко сжала край стола, чтобы скрыть дрожь в руках.
— Настенька, мне нужно тебе кое-что сказать, — осторожно начала Татьяна.
— Постарайся не волноваться. Ты мне как дочь, и я не могу притворяться, что ничего не знаю.
Настя удивлённо подняла брови, но не перебивала.
— Не торопитесь с ребёнком, — продолжила Татьяна. — У Димы есть другая… или была. Я узнала три месяца назад.
Молчала, боялась, что ты неправильно поймёшь. Прости… Но больше молчать не могу.
Она опустила голову, ожидая реакции. Настя сидела неподвижно. Только пальцы, сжимавшие чашку, побелели. Улыбка исчезла.
— Спасибо, — тихо сказала она. — Надеюсь, вы ошибаетесь. Но если нет… лучше узнать сейчас, чем потом.
В тот вечер они почти не говорили. Настя ушла, оставив недоеденный пирог.
Татьяна надеялась, что она ушла только из дома, а не из жизни.
Прошло пять лет. С Димой они теперь почти не общались. Он звонил редко, говорил сухо, будто с коллегой.
О личной жизни не рассказывал, но, насколько знала Татьяна, жены у него не было, детей тоже.
Но она ни о чём не жалела. Взгляд упал на фотографии на тумбочке: на одной Настя в свадебном платье, её новый муж и Татьяна, почётная гостья.
